Лишин О.В., Лишина А.К. ЭТО НУЖНО ЖИВЫМ Содержание


В БОЮ И ДО БОЯ

В мире есть такие раны,
Для которых нет бальзама,
Для которых нет повязки,
Кроме панциря стального...

Леся Украинка

"Не жалейте, товарищ Шилов, людей до боя, а в бою берегите, берегите солдата в бою" - этот завет Ивана Васильевича Панфилова дошел до нас в пересказе командира батальона 316-й стрелковой дивизии Баурджана Момыш-Улы и писателя Александра Бека. Мы считаем, что это завет не только для командира, но и для педагога, воспитателя - для всего нашего общества. Генерал Панфилов воевал в самое трудное время, с самым сильным врагом. Связь с подчиненными ему частями была сплошь и рядом оборвана. Немецкие войска рвали и кромсали фронт дивизии. Весь Волоколамский район, где панфиловцы встретили наступавшие гитлеровские войска, можно считать большим Бородинским полем. Памятники там надо ставить на безымянных братских могилах, где на несколько сотен захороненных известно, дай бог, несколько фамилий погибших, как в Бородине, целым частям. Уцепившись за свои позиции, остатки батальонов, рот, взводов, отделений дрались, казалось бы, безо всякого управления, вроде бы предоставленные сами себе. И все-таки управление было. Оно готовилось заранее, исподволь, через создание атмосферы доверия старших к младшим, рядовых - к командирам, бойцов - друг к другу. Оно формировалось через понимание общей задачи и твердое решение эту задачу выполнить...

Психологи говорят в таком случае о ясности в постановке цели. Если люди взялись за действительно необходимое им общее дело, оно сразу же оборачивается постановкой для себя цели, и тогда сама цель заставляет каждого человека думать, как ее достичь. Так начинается совместный поиск решения. Именно потому, что все усилия генерала Панфилова сводились прежде всего к тому, чтобы военный труд был осмыслен, была принята цель, ясна задача, каждая потерявшая всякую связь со своими группа бойцов не переставала быть опорной точкой общей борьбы.

Не то же ли происходит в нашей воспитательной работе? То же, только наоборот! В школе и дома мы кормим подростка и юношу манной кашей педагогических поучений, словесной трухой так называемой комсомольской и пионерской работы. В одном многомудром педагогическом трактате, посвященном воспитанию, перечислен, как выражаются авторы, "широкий арсенал собственно комсомольских средств" работы с молодежью. Это 22 (!) чисто словесные формы, полностью игнорирующие ленинскую идею "отрядов молодых людей", "которые будут действовать на пользу всего общества, правильно распределяя силы и показывая, что труд должен быть организованным трудом" (Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 41. С. 318.) Взамен реального дела - слова на диспуте, слова на конференции, слова на заседании клуба, слова на дискуссии, на пресс-конференции, на экскурсии, на политическом спектакле, в группе докладчиков... Поневоле вспомнишь Людвига Фейербаха: "...речь - это не мышление, иначе величайшие болтуны должны были быть величайшими мыслителями". Словесная эйфория, в которой пребывает школьный комсомол, имеет прямое отношение к замыканию всех и всяческих "комсомольских дел" на учебе в школярском ее понимании. Такая учеба - это та платформа, где увереннее всего чувствует себя стародавняя учительская диктатура, допускающая из всех видов активности молодежи лишь одну - словесную, легко контролируемую как вне урока, так и на уроке теми же предметниками, ими же оцениваемую и пресекаемую, когда нужно. Формализм стал неотъемлемой, органической частью деятельности идущих по "словесному" пути школ не случайно: это единственный доступный школьнику способ сопротивления диктатуре взрослых, не вызывающий немедленных репрессий. Больше того: устраивающий обе стороны и обеими сторонами культивируемый. Младшее поколение прячет за этой ширмой свои истинные взгляды и интересы, старшее пользуется ею же для оформления благополучного фасада.

Так обстоит дело "до боя". Всякая попытка выйти на живое, нужное людям дело вызывает во взрослом мире активное неприятие.

Вот один лишь пример. В "Собеседнике" (N 24 за 1989 г.) помещена проиллюстрированная цветными фотографиями статья К. Пушилова "Живые и мертвые" - о вахте Памяти, которую провели в мае 1989 г. несколько организаций во главе с ЦК ВЛКСМ на базе новгородской поисковой экспедиции "Долина". Это была практически вторая операция в новгородских лесах, когда помощь энтузиастам-поисковикам оказала армия. Отдав должное упорству и мужеству многих поколений добровольцев - студентов, школьников, рабочих, интеллигентов, которые многие годы "приезжали в отпуска, уходили в лес на выходные, тащили на себе по невообразимым лесным дорогам и утонувшим в болотах гатям палатки и провизию, вычерпывали воронки ведрами и котелками" (и вытаскивали на себе к братским могилам у шоссе мешки с наиденными останками, добавим мы), автор вдруг спохватывается. "Картина тем не менее все еще выглядит так: поисковики ведут работу, все остальные им помогают. Но, - делает он многозначительную паузу, - детское ли это дело собирать кости? В конце концов только в дни Вахты в Мясном Бору уничтожено 2645 взрывоопасных предметов. А в 1980-1985 гг. от боеприпасов Великой Отечественной войны, до сих пор лежащих на нашей земле, ежегодно погибали и получали ранения около 100 человек. Большинство из них дети..."

Что и говорить, абзац впечатляет. Не отмечено только, что в 1980-1985 гг. подрывались и гибли дети, не имевшие отношения к военно поисковой работе.

Утаено также, что везде, где прошла война, местные и приезжие мальчишки десятилетиями лазают по старым окопам, не спрашивая на то разрешения ни у саперов, ни у ЦК ВЛКСМ, ни лично у т. Путилова. Кости они действительно не собирают. Собирают патроны, гранаты и жгут их на кострах. А кости выбрасывают. Многие возмущаются и негодуют по этому поводу, но немногие действуют. Так, житель поселка Оборонное под Севастополем Владимир Сергиенко создал много лет назад сеть поисковых отрядов и поселковый военный музей, где даже самые маленькие мальчишки могут подержать в руках любой взрывоопасный предмет, начиная со времен обороны Севастополя и кончая Великой Отечественной. Только разряженный. И не случайно в зоне деятельности поисковиков Сергиенко не взрываются ни маленькие, ни взрослые, хотя поселок стоит прямо под Сапун-горой. На вопрос вызванных для обезвреживания очередной мины саперов: "А откуда ты узнал, что мина такого-то калибра, ты ж там не был?" - Сергиенко спокойно отвечает: "Зато мальчишки там были, они и сказали". При этом мальчишкам совсем не интересно вытаскивать этот самый "калибр" из земли: они, сколько себя помнят, знают его по музею, в котором все можно трогать, а что в земле этого трогать не надо, они знают на примере "дяди Володи", которого покалечило взрывом в детстве.

Такой же центр поисковой работы, как у Сергиенко, создан недавно отрядом "Искатель" в подмосковном Красногорске. Там под руководством опытных ребят-инструкторов, своими руками собравших музей, новички из поисковых отрядов Москвы и Подмосковья проходят курс по технике безопасности при встрече со взрывоопасными предметами, каждый из которых можно подержать в руках и хорошо запомнить "в лицо". Представляя себе технические данные и убойную силу теперь уже хорошо знакомых "железок", никто из ребят не захочет "играться" с ними "в поле", тем более что есть четкая задача: искать останки солдат и медальоны, чтобы найти родственников погибших и по-человечески похоронить бойцов.

Так детское ли дело собирать кости? Смотря кого считать "дитем". В последние годы уже наши внуки вместе со своими родителями выезжают в военно-поисковые экспедиции. Ребятишки живут в лагере, играя в свои игры и посильно помогая по хозяйству. Но в 8 лет старший Тимоша сам захотел ежедневно выходить с одним из отрядов в лес. Поиск шел с девяти утра до семи вечера с небольшим перерывом на еду. И так с первого и до последнего дня десятидневной экспедиции. Тимоша работал наравне со всеми, не отсиживался в тенечке и на провокационные попытки взрослых оставить его хотя бы на один день в лагере для отдыха так и не поддался. Младшие еще не дозрели. А может быть, и не дозреют. Дело-то добровольное. Если примут цели поисковой работы как личные, займутся ею, нет - найдут для себя что-то другое. Но шалопаями вряд ли вырастут. Ну, ладно, таких, как Тимофей, мало, это, как правило, дети родителей-поисковиков. Но можно ли считать детьми 14-18-летних школьников, учащихся ПТУ, студентов техникумов и вузов? Такие "детишки" на "ихнем Западе" самостоятельно деньги зарабатывают, а у нас им, конечно, надежнее всего сидеть летом в пионерском лагере, слушать на уроках мужества рассказы ветеранов и писать поздравительные открыточки по поручению совета школьного музея боевой славы. Это можно, а поиск... Лучше пусть армия. Правда, там те же наши мальчишки, которых мы или на манной каше держали, или на полууголовщине... Ждать, пока армия проведет захоронение всех павших, значит оставить все, как было. И вовсе не потому, что армия этого не хочет делать. Просто она не может. Для поиска останков погибших нужен профессионализм, произрастающий из осознанного желания выполнить эту задачу как свой долг. Нужна ясность цели. У армейцев нет ни того, ни другого, ни третьего, ибо солдат работает в рамках приказа, не всегда становящегося личным мотивом, импульсом к действию. Попросту говоря, нельзя это святое дело выполнять как любую работу, по приказу начальства, а не своей совести.

А что же происходит "в бою"? А "в бою", уйдя из школьного более или менее розового с голубым детства, вчерашние мальчишки попадают в звериный мир "дедовщины" и мафии, в мир, требующий умения выбирать свой путь и бороться за поставленные цели. Они выходят в мир, где существуют "команды", делящие между собою сферы влияния и источники доходов: кафе, бары, парки, кинотеатры, торговые центры - места, где собирается молодежь. Они выходят в мир, где нередко правит "зона", где прав только сильный и не стесняющийся в средствах или тот, у кого больше прав. И это вовсе не "отдельные нетипичные случаи". Еще совсем недавно страшным погромным огнем пылали Фергана, Андижан, Коканд. Стоит перелистать подшивки газет: "В 1987 г. в Узбекистане не смогли поступить на работу и продолжить учебу более восьми тысяч юношей и девушек. Все чаще случаи, когда девушка, приехавшая из села поступать в городское училище, в итоге поступает в подпольный бордель, а парень, оказавшийся в такой же безвыходной ситуации (не возвращаться же в село, где заведомо нет работы!), запускает пальцы в чужой карман... Каждый день кто-то делает шаг к преступлению: становится игроком, подручным у дельца, кем угодно - но профессионалом. Осмотрится - примкнет к группе. Повезет - поднимется выше..." (ЛГ. 1989. 17 авг.).

Но помимо Узбекистана есть еще и Казань, и Набережные Челны, и Дзержинск, и Ульяновск, и Воркута, и Йошкар-Ола, и Джезказган, и Комсомольск-на-Амуре, и Ленинск-Кузнецкий... Вот что такое "бой". В сущности, наше общество оставляет подростка и юношу не подготовленными к разрешению важнейших жизненных проблем нашего времени. Назовем только одну из них: человек-общество.

Мы до сих пор не разобрались, а в последнее время и окончательно запутались в понятии "коллективизм". В массовом сознании прочно запечатлелось, что основная черта коллективизма - это подавление интересов личности. Такое убеждение дает моральное право, например, критику Ю. Богомолову рассматривать перестройку прежде всего как попытку "освободиться от коллективного диктата... не от коллективизма вообще, а от тиранической власти коллективизма, не от власти "мы" над "я" в какой бы то ни было форме, а от диктатуры "мы" над "я" в каком бы то ни было облике" (ЛГ. 1989. 14 июня). Выяснилось к тому же, что мы не умеем быть индивидуалистами: "...индивидуализм, который всегда был проклятием, скверной и проказой по меркам еще недавнего нашего общежития, сегодня оказался непосильным крестом".

Яснее о понимании проблемы "человек-общество" современным советским интеллигентом не скажешь. И понятно почему. Когда в общественном сознании утвердилось представление о том, что сталинская идеологическая обработка умов была построена на лжи и провокации, оно, это сознание, поспешно отбросило все, что могло быть так или иначе связано с этим временем и этим именем. Коллективизм - прежде всего, ибо он провозглашался едва ли не стержнем всей нашей общественной жизни (хотя на деле, особенно в воспитании, он так и остался вывеской, прикрывающей реальную жизнь и политику, которая проводилась в стране). К тому же само слово "коллективизм" слишком живо ассоциируется с насильственной "коллективизацией" и "принципом коллективности" в "период борьбы пашей партии и народа за победу и упрочение социализма" в 30-е гг. Освобождаясь от гнета идеологического абсолютизма, общественное сознание оказалось в высшей степени благосклонно к тезису о "духовной автономии", "духовной деколлективизации" и обнаружило готовность списать на "коллективное подсознание" не только националистические выходки, но даже и корпоративизм и бандократию. "Коллективное подсознание" в глазах многих людей оказывается равнозначным массовому сознанию и противостоит духовной автономии личности. Все это логично, если верна исходная позиция. Однако она-то и сомнительна.

В советской социальной психологии утвердилось понимание коллектива как группы, сплоченной прежде всего общественно ценным и личностно значимым содержанием совместной деятельности. Опыт русских дореволюционных и советских педагогов позволяет развернуть это сухое определение в реальный жизненный образ. И тогда окажется, что коллектив, во-первых, добр к каждому из своих членов и, во-вторых, доброжелателен к людям за его пределами. Отношения в нем построены прежде всего на принципах диалога, а совсем не на команде. Любимое изречение школьных учителей (и не только их) "коллектив всегда прав" никакого отношения к коллективу и к отношениям в нем не имеет: всякий человек в коллективе обладает реальным правом на развитие своей личности и на полное раскрытие своей индивидуальности, потому что как раз здесь и возникают все возможности и условия для этого. Другими словами, коллектив человечен, ибо человечны его цели и честны средства их достижения. Там, где эти условия нарушены, коллектива нет и быть не может. Поэтому, например, выражение "коллектив сотрудников Карлага" полностью лишено смысла, равно как и выражение "коллектив сотрудников Освенцима". Палачи и их сподручные не могут стремиться к созданию атмосферы человечности и к достижению человечных целей.

Однако на протяжении долгих 30-х, 40-х, 50-х и более поздних трудных годов термин "коллектив" применялся к делу и не к делу. Чаще не к делу. Так как в нашей социальной реальности вполне сформированный коллектив - явление достаточно редкое. Можно даже сказать, что миллионы людей рождаются, живут и умирают, не увидев в глаза ничего подобного. И все же коллективы есть. Авторам ближе область, связанная с педагогикой, и они берут на себя смелость заявить, что с конца 50-х гг. в стране начали появляться "коммунарские коллективы", преимущественно среди подростков и молодежи, которые создавались и жили чаще всего по принципам, предложенным ленинградским педагогом Игорем Петровичем Ивановым. Не случайно их бурное распространение совпало с политической "оттепелью": психологически коллективность, коллективизм меньше всего способны произрастать в атмосфере чьей бы то ни было диктатуры; это две вещи несовместимые. Возникли такого рода социальные явления и во взрослой среде 60-х: вспомните замечательный опыт Калужского турбинного завода, описанный А.И. Левиковым в его книге "Калужский вариант" (М., 1980).

Не будем сейчас вдаваться в анализ этого явления, приведем только высказывание десятиклассника, выросшего в "коммунарском" отряде 70-х гг.: "Что же, собственнно, так меняет человека в отряде? Попробую на себе разобраться. Наверное, прежде всего сам принцип, дух самоуправления, развитие личной инициативы, творчества, организаторских качеств. Потом, конечно, отношения между ребятами и взрослыми, высокий уровень доброжелательности, стремление понять каждого, помочь каждому. Потом, конечно, работа, и физическая и умственная, главное - "для других". Общая цель - сделать жизнь окружающих тебя людей прекрасной..." Видите, товарищи апологеты индивидуализма, человечность и коллективность гораздо ближе, чем вы думаете, соседствуют с личной инициативой и самостоятельностью...

Более того, во времена сталинизма и его прямых наследников подлинный коллективизм преследовался и изгонялся очень последовательно, где бы он ни заявлял о себе - в толстовской коммуне, в комсомольской организации или научно-исследовательском институте. Зато процветали конформизм - соглашательство и тот самый индивидуализм, ставший, оказывается, сегодня "непосильным крестом" для нашего "отечественного советского индивидуалиста", который "не готов к подвигам индивидуалистической жизни". Бросьте, товарищи! Подвиги индивидуализма уже состоялись. Они - в массовом отступничестве, доносительстве, предательстве друзей и близких в 30-е, а равно и во все прочие годы. Они - в биографиях миллионов мелких и крупных государственных функционеров, в том числе сталинских приближенных. Немыслимо быть более индивидуалистами, нежели, к примеру, Маленков или Молотов, заботившиеся прежде всего о собственной "непотопляемости".

О самом "вожде и учителе" нечего и говорить - в нем нашел свое выражение крайний индивидуализм фашистского толка, когда люди рассматриваются лишь как объекты манипулирования и, если понадобится, уничтожения. Это качество логично сосуществовало в этой личности с сильнейшей мстительностью и тягой к провокациям. Недаром в наше время его назвали величайшим предателем всех времен и народов. Он не только предал самые светлые идеи и идеалы человечества и энтузиазм миллионов людей, поверивших ему, но и ухитрился обрасти при этом массой сторонников и защитников:

Может быть, на наш век уже достаточно подвигов индивидуализма? Ведь

Казалось бы, достаточно. Но нет. В ситуации Чернобыля, в трагедии шествия по земле чумы нашего времени - СПИДа, в уничтожении малых народностей вместе со средой их обитания и экологических драмах века индивидуализм буквально "правит бал". "Индивидуалисту по самому его званию полагается быть эгоистом", - писал еще Г.В. Плеханов. А эгоизм бывает разный. Л. Фейербах выделял эгоизм не только одиночный или индивидуальный, но также и "эгоизм социальный, эгоизм семейный, корпоративный, общинный, патриотический". Расцвет его в наши дни и в нашем обществе понятен. Об этом можно прочесть у того же Плеханова: "Объясняется это крупными событиями, пережитыми Россией в течение последних лет. Под влиянием этих событий у многих и многих... исчезла вера в близкое торжество более или менее передового общественного идеала. А это уже известное дело: когда у людей пропадает вера в торжество общественного идеала, тогда у них выступают на первый план "заботы" о своей собственной драгоценной личности". Написано это в 1909 г. Воистину, ничто не ново под луною.

Психологически "полный" коллективизм и его антипод - "полный" индивидуализм лежат на крайних точках шкалы, отображающей важнейшие смыслообразующие, как говорят психологи, побуждения человека. В сущности, речь идет о том, чем являются для человека другие люди и чем становится он сам для себя и других: где - цель и где - средство. В крайних точках: "или - или". Или весь мир может стать для меня средством, или я - средством для человечества. В реальности в экстремальных условиях это "или - или" иногда стоит человеку жизни. Гораздо чаще, однако, события бывают пусть и не столь драматичные, но четко определяющие, на что способна личность. Бескорыстно прийти на помощь кому-либо, не чувствуя себя при этом благодетелем и не требуя ответной благодарности, - на это способны далеко не все. Но даже простая порядочность предполагает наличие у человека изрядной доли коллективизма. Нередко в этих случаях говорят о гуманизме или человечности. Мы скажем только, что расположенность к человечеству мудрено вырастить в собственной душе, не имея опыта расположенности к какой-либо человеческой группе - большой или малой, но при этом непременно отличающейся доброжелательностью к людям вне ее. А это и есть коллективизм.

Сегодня наше общество свыклось с таким положением дел, когда почти любой работник, почитая себя самого высшей целью, относит других людей и даже человечество к категории "средства". И тонут корабли, взрываются реакторы и газопроводы, сохнут моря, реки становятся сточными, вонючими канавами, наконец, гибнут люди... "Средства" растрачены, зато "цель" достигнута: престижная должность, высокие доходы, премии, награды и в заключение - персональная пенсия. Конечно же, морализированием тут ничего не поправишь, поскольку решают дело социальные обстоятельства, а при определенных обстоятельствах, писали К. Маркс и ф. Энгельс еще в 1846 г., "как эгоизм, так и самоотверженность есть... необходимая форма самоутверждения индивидов" (Маркс К.. Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 236.) Однако мы с вами, читатель, тоже социальное обстоятельство, особенно сильно заявляющее о себе на поворотных этапах истории. И если каждый из нас сделает все необходимое, чтобы пять, десять, сто мальчишек и девчонок сделали свой выбор в пользу человечности и коллективизма, то, наверное, это укрепит позиции добра и справедливости в нашей общей жизни и истории. Только как это сделать?

Реальность школьной действительности сегодня такова, что цели воспитания, во-первых, неясны самим педагогам, а во-вторых, их достижение не обеспечено ни материально, ни людьми, ни средствами. Практически в любой учительской аудитории вопрос, как говорится, "на засыпку": так что же нам нужно от детей? - ведет к общему смущению. Воспитатели не знают своих воспитательных задач. Педагогу мало что говорят задачи типа: обеспечить всестороннее (или гармоническое) развитие личности, так как на деле он больше озабочен проблемой: что делать с данным Витькой или Мариной, которым угрожает постановка на учет в детской комнате милиции и у которых пьет мать и дома им просто нестерпимо жить? В самом деле, по последним данным, в одной только Москве кончают самоубийством за год более тысячи детей (См.: Козлова Т. В моей смерти прошу винить... // УГ. 1989. 17 июня.) Тут уж, так сказать, не до гармонии. И тем не менее задачу воспитательного характера ставить надо. Исследования психологов на Украине показали, что вопрос об идеале воспитанности решается большинством педагогов очень просто: за идеал воспитанности каждый из них принимает сам себя...

С точки зрения ряда советских психологов и педагогов, вопрос о цели воспитания - это прежде всего вопрос формирования отношений: к людям и к знаниям, к труду, вопрос формирования важнейших потребностей и побуждений. Сформировать эти отношения и потребности по старым, привычным педагогическим рецептам - дело безнадежное, хотя эти отжившие воспитательные методы по-прежнему все еще активно пропагандируются во множестве ученых трудов. Суть деятельности учителя сводится к 9 глаголам, определяющим, что он должен: излагать, раскрывать, давать, вскрывать, показывать, подводить, осуществлять, помогать, содействовать... Собственные цели, интересы, потребности, стремления, активность ученика при этом в расчет не принимаются, тем более такая нравственная категория, как совесть. Имея в виду эталонную с точки зрения установленных норм личность, такой специалист, пользуясь различными приемами, подводит поведение подопечных к эталону. Так подачей топлива и смазкой регулируют работу мотора, так вожжами и кнутом управляют лошадью. И ведь желаемое достигается - иначе подобная система просто не прижилась бы. Беда только в том, что для такого "воспитания" необходимо, чтобы "воспитанник" был навечно привязан к своему "воспитателю" и не мыслил себя отдельной, тем более свободной в своих решениях личностью. Куда этот подход к людям способен завести общество, дает представление наша история. Уже перед войной немецкое командование констатировало неумение многих командиров Красной Армии самостоятельно принимать решения, их тягу к шаблонам, боязнь ответственности. От этих слабостей наша армия в ходе войны избавилась, но народ заплатил за такие уроки весьма дорогую цену.

Если же целью воспитания ставить способность личности делать самостоятельный выбор, принимать решения и отвечать за последствия своих действий, т.е. как за успех, так и за неудачу, то задачей педагога станет создание условий для развития самосознания, всех внутренних сил ребенка, независимости и свободомыслия в его отношениях с людьми и миром. Только свободный в своем выборе человек может быть ответствен за свои действия и их последствия. Нужно только, чтобы он был в состоянии трезво оценить свои возможности, сильные и слабые стороны, а также требования, которые предъявляет жизнь. Это то, может быть, и есть самое трудное: познать себя. Замечательный американский психолог и педагог Карл Роджерс, основатель течения "гуманистической психологии", считал, что движущей силой и главной причиной, определяющей поведение человека, является его представление о самом себе. Соответствие этого представления и реального опыта - важнейшее для личности обстоятельство, а опыт, нарушающий уже сформированное представление о себе, к сознанию сплошь и рядом не допускается. Можно долго и доказательно убеждать человека, что он несостоятелен в каких-то жизненных вопросах, однако он упорно не видит всем вокруг очевидное: для него признать эту очевидность нестерпимо. У большинства людей есть собственный "скелет в шкафу", о котором с трогательным старанием пытаются забыть, устраивая в своем сознании у дверей этого шкафа целую баррикаду из старых и новых проблем. Эту баррикаду, считает Роджерс, надо разобрать, шкаф открыть, "скелет" устроить поудобнее, чтобы он не мешал работать и жить, или ликвидировать его совсем.

"Полная открытость опыту", предложенная Роджерсом как позиция личности, означает: трезвый взгляд в лицо жизненным обстоятельствам, психологически четкая самооценка, умение отличить подлинные ценности от мнимых, ясное представление о своем предназначении, т.е. верность себе. При этом человеку совсем не гарантируется легкая жизнь. На наш взгляд, именно этому подходу соответствует известное киплинговское послание сыну:

Могут сказать: это - для сильных людей, но не все могут быть сильными. Однако быть сильным никому не заказано, особенно если такую возможность открывают человеку с детства. Человек, занявший эту жизненную позицию, не боится изменить собственное поведение, свои взгляды, потому что смотрит на жизнь как на процесс, а на себя как на меняющуюся, преображающуюся личность. Признание уникальности других людей логично следует из задачи сохранения верности своим жизненным целям и из готовности меняться, когда того требует реальность, во всем, что не затрагивает основных нравственных ценностей.

Дальше Содержание Начало документа


(C) О.В. Лишин, А.К. Лишина, 1990 г.
Елена Петрова, HTML-верстка, 1999 г.